Бабушка Зося

Много раз я вспоминаю, как бабушка Зося как-то однажды сказала, что она очень хотела бы поехать в лес. Ну а мы как-бы не услышали этого. Вот теперь я понимаю, как ей хотелось в лес, а мы не услышали. И все, все прошло, и этого уже не изменить, а ведь можно было бы посадить ее и завезти в лес один раз.

Мы же ходили в лес с нею с саночками под рождество за елкой, ходили в лес за тычками, потому что сажали очень много на огороде фасоли. Пешком ходили и вот вырезали из орешника эти тычки, ветки орешника, снимали ножом все листья и  маленькие поросли, связывали и несли домой на плечах. Ну, я не знаю, это километров, наверно, четыре-пять было. Я несла пять-семь палочек, бабушка – десять. Когда мы в лесу это клали на плечо, было очень легко, казалось, ой, почему так мало, надо было бы нагрузить больше. Но когда подходили к дому, это было так тяжело, это было невыносимо тяжело.

Еще помню, когда мы на нашем участке … Наш участок назывался “резка”. Вся наша улица состояла из длинных, узких полосок – “резок”. При Александре Втором давали солдатам, отслужившим 25 лет, наделы, резки. Нарезали землю и вот эти длинные полоски назывались “резки”, 33 сотки. 33 сотки – не знаю, как вычислить длину этой полоски. Впереди от улицы ширина была 10-15 метров, у некоторых пошире, у некоторых поуже. Наша полоса была 12 метров. Чтобы 33 получилось (это по техническому паспорту 33 сотки было),
такая была длина до Грибовской улицы.

Мы сажали картошку, сеяли ячмень, и особенно было ненавистное просо, потому что просо надо было полоть, а это очень трудно.  Когда жали все это, бабушка жала серпом. Я тоже умела жать, но очень плохо, я не была настолько умелой в этой работе. Бабушка жала, потом складывали это все в снопы, снопы ставили в десятки, в стожки такие, снопы сохли, потом их надо было снести на “радюжках” (все это носили на спине) в гумно. Гумно нанимали (у нас своего не было). Это было такое помещение с земляным полом. Пол этот назывался ток. На этом току (специально построенная площадка, ток, сбитая очень сильно, твердая, земля с глиной), на этом току молотили, потом веяли это зерно.

И потом – самое трудное – надо было ходить на мельницу и молоть это зерно. Когда я была в четвертом-пятом классе, сколько можно было унести на спине, не более ведра в мешочке. Ходить на мельницу была очень страшная работа. Во-первых, надо было пройти по улице, чтобы не встретить никого из одноклассников, потому что, оказывается, дети очень жестокие существа. Надо было, увидя кого-нибудь навстречу из одноклассников, надо было спрятаться в чью-нибудь подворотню, чтобы не встретить. Когда приходили на мельницу, тогда еще не было колхозов, были единоличные хозяйства на деревнях, и хозяева привозили целый воз мешков, и стояли в очереди. А мы, такие с маленькими мешочками, тоже становились в очередь, и эти хозяева с полными возами нас несколько игнорировали. Надо было как-то устроиться между ними. И вот, когда уже удавалось пристроить свой мешочек и занести по ступенькам в этот ковш высыпать, надо было быстренько бежать вниз, и там были два таких деревянных корыта, в которых собиралась смолотая уже мука или крупа (смотря что приносили: если ячмень – на крупу, если пшеницу – то на муку мололи, или рожь – тоже на муку, потому что ржаной хлеб пекли дома). В этих двух корытах… Надо было быстренько подставить мешок под желоб, чтоб это маленькое количество из твоего мешочка сыпалось прямо в мешок, иначе потом очень трудно собрать (муку) из этого большого деревянного корыта. Потом смолотое зерно, эту муку или крупу надо было опять этим же способом потайным принести домой.
Там на мельнице стояла такая мучная пыль, и, когда выходишь с этого помещения, то вся одежда покрыта, как пудрой, белым налетом муки. Сколько этого зерна хватало, через каких-то недели две надо было опять идти на мельницу. Это было очень трудно, но, тем не менее, надо было ходить.

У нас все время в старом доме жили квартиранты. Так было странно, сегодняшним днем невозможно себе представить, чтобы в двух комнатах смежных, проходных жили две семьи. Но так было.
Квартиранты, в основном были, как мы тогда их называли, “восточники”. После войны к нам наехало очень много из России.
“Восточники” были не все одинаковые. В учреждениях и в органах власти работали, практически, только приезжие восточники.
Их так называли – восточники, а мы назывались “тутэйшие” (здешние). Жили у нас, такая вот была пара, тетя Дуня и ее муж (муж, не муж, но жили они вместе) Иван Иванович. Он был нищий, каждый день ходил собирать куски, а она на помойках, на свалках собирала выброшенные вещи, бутылочки, старую обувь, все это мыла и на базаре сидела продавала. Тогда, конечно, трудно было себе, невозможно было себе вообразить, почему они оттуда приехали. Из глубины, из России они приехали. Откуда-то с Волги вот конкретные эти тетя Дуня и Иван Иванович были. И они здесь были нищими. О чем это говорит? Что там, видимо, было еще хуже. У нас было трудно, а там было еще хуже, раз они оттуда приехали на “сытную, богатую” Беларусь.

А мы тоже были нищие.
Всю весну, начиная от первой зелени, крапиву и лебеду варили. Бабушка всегда держала поросеночка. Когда поздней осенью к зиме кололи поросенка, все это сушили, солили, и сало соленое к лету уже желтело и горло, но, тем не менее, когда весной варили лебеду и крапиву и этим салом зажаривали, и был вкуснейший суп. И теперь вкусно съесть весной и крапивы и лебеды. Теперь конечно можно и на мясном бульоне сварить, но суп, сваренный и зажаренный этим старым салом, был страшно вкусный.